РЕЦЕНЗИЯ НА СПЕКТАКЛЬ «ЕШЕ ВАН ГОГ». РЕЖИССЕР ВАЛЕРИЙ ФОКИН. СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ ТЕАТРА П/Р О. ТАБАКОВА И ТВОРЧЕСКОГО ЦЕНТРА ИМ. В. Э. МЕЙЕРХОЛЬДА

загрузка...
Голосуйте за сочинение

В программе к спектаклю Фокин рассказывает о том, как, рабо­тая с Евгением Мироновым над «Братьями Карамазовыми», посе­щал психиатрическую больницу, а там ему пришлось увидеть вы­ставку картин пациентов. Работы эти так его поразили, что он при­помнил Врубеля и Ван Гога и задумался, стоит ли лечить сумас­шедших художников. Да и что вообще следует понимать под пси­хическим здоровьем? Об этом он и поставил нынешний спектакль, обозначив его жанр «история болезни». (Фокин значится не только режиссером, но и автором идеи и композиции.)

Судя по спектаклю, режиссер счел, что лечить безумных твор­цов не следует, поскольку это убивает талант. Таким нехитрым со­ображением и исчерпывается «послание» нового спектакля. Что ве­сьма неожиданно для Фокина, который хоть знавал провалы, но никогда не слыл простаком и скорее склонен «перегрузить» свои спектакли смыслами, чем «недогрузить» их.

Художник Александр Боровский на сцене старой Таганки по­строил трансформирующуюся клетку-загон из железных больнич-

 

ных кроватей под низкими рядами слепящих ламп дневного света. Композитор Александр Бакши, с которым Фокин работает послед­ние годы, сочинил в типичной для себя манере музыкальную сре­ду: полтора часа непрерывных лязгов, свистов, шепотов, скреже­тов, шуршаний, в которые то ритмически вплетаются бессвязные бормотания и выклики пациентов, то надолго повисшие томитель­ные паузы. Застывшие и мерно движущиеся фигуры на фоне же­лезных сеток в контровом свете кажутся призрачными, диссонанс-ная музыка беспокоит и тянет нервы — игровое пространство для того, чтобы поставить спектакль о безумии и о таланте, создано. Далее, к сожалению, кончается театр и начинается литература.

Фокин не рискует сам писать диалоги для спектакля и позвал для этого Ивана Савельева, но, видимо, столь однозначно сформу­лировал заказ, что юный антибукеровский лауреат в своих текстах завороженно повторил все, что говорил ему режиссер, слово в сло­во. И вот посреди красивого безумия в невесть откуда взявшейся реалистической сцене очень советский доктор (Андрей Смоляков) докладывает взбалмошной мамаше гения (Евдокия Германова) о том, что талант не нуждается в лечении и что неизвестно еще, кто нормален.

Текста в спектакле мало. Кроме упомянутой сцены да еще за­бавного, бессмысленно-куриного тарахтения мамаши вокруг своего остекленевшего гения разговоров нет. Но и эти кажутся лишними. Впрочем, как предъявлять претензии к автору диалогов, если за­мысел спектакля насквозь литературен и сконструирован. Евгению Миронову, который совсем недавно в спектакле того же Фокина за­мечательно сыграл безумие Ивана Карамазова, в этом спектакле . играть нечего. Нельзя же всерьез считать ролью образ «сумасшед­шего гения вообще», без характера и истории. А значит, ему при­ходится сидеть остекленело, выкрикивая что-нибудь вроде: «Кран-нах!» или «Сурик!», в то время как за его спиной (читай: в вообра­жении) скачут в сумасшедшем танце пациенты и доктора (хотя хо­реография Николая Андросова далека от безумия). Миронов честно пытается отработать свой актерский класс. В сцене, когда, видимо, после какой-то ужасающей процедуры его кормят с ложечки, он жалок, бессмыслен и мелко дрожит. В сцене с воображаемой япон­кой, которая вручает ему нож, — просветлен. Режиссер придумал, что очередной Ван Гог, над которым надругались, тоже отрежет се­бе ухо. Миронов отрезает. Но ни объяснить, ни оправдать этого по-актерски не может.

Впечатляющая история о «еще Ван Гоге», вероятно, осталась где-то в душе режиссера. Нам же достался живописный доклад под музыку Бакши и посещение музея искусств душевнобольных.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *