РЕЦЕНЗИЯ НА РОМАН А. Н. РЫБАКОВА «ДЕТИ АРБАТА»

...
Голосуйте за сочинение

Во многих откликах на «Детей Арбата» один и тот же мотив: как же вовремя вышла эта книга! Считается, что книги все-таки должны выходить по мере их написания.

Отнюдь не отказавшись от этой мысли, сегодня критики правы. Теперь, когда страсти вокруг рыбаковского романа поулеглись и яростные споры о нем отошли в область хоть и недавней, но все же истории, даже самые активные противники «Детей Арбата» вряд ли станут отрицать, что этой книге было суждено сыграть особую роль в нашем общественном развитии.

Именно в ходе полемики вокруг «Детей Арбата» шел невидан­ный прежде процесс объединения и размежевания разных литера­турных — и не только литературных — сил. Именно в ходе этой полемики обозначились отчетливые контуры грядущих обществен­ных противостояний. И для «левых» и для «правых» роман явля­ется чем-то вроде испытательного полигона: в ходе пробных боев многое уточнялось, укреплялись позиции, неизбежно становилось легче двигаться дальше. Именно после публикации’«Детей Арбата» и вызванной ими полемики вовсю развернулся и сделался практи­чески неуправляемым поток «возвращаемой» литературы. И — оглянемся еще раз — после «антисталинских» «Детей Арбата» по-настоящему пошел, раскрутился разговор о нашей сравнительно близкой и чуть более отдаленной истории, дошедший от разоблаче­ния беспримерных злодеяний «отца народов» до анализа глубин­ных начал большевистского государства и личности его основателя, Разговор, в свете которого потерял недавнюю остроту и сам прогре­мевший роман Рыбакова. Этот взгляд можно позволить отнюдь не для того, чтобы убедить читателей, открывших для себя «Детей Арбата», будто бы все это произошло благодаря одному-единствен­ному произведению. Но так уж сложилось, что этому роману выпа­ло оказаться камнем преткновения. Начну с последнего. Нам уже доводилось сравнивать литературу советского периода с айсбер­гом — на поверхности видна лишь верхушка, все остальное спрята­но под водой. В те далекие годы, как бы то ни было, но полностью «распахнуться» в ту пору было дано далеко не каждому, у каждого ставились свои пределы. Все светские люди мечтали, что пределов в обозримом будущем вообще не будет — такую перспективу с огромным трудом способно было переварить сознание человека. Но даже самые вольнодумные из нас продолжали оставаться советски­ми людьми, воспитанниками этой системы.

Словом, в той или иной мере, с теми или иными оговорками на­ше сознание оставалось «айсбергом». Такими и пришли к чтению романа «Дети Арбата».

Резонанс в печати, какого еще не вызывало ни одно произведе­ние тогдашней литературы. Тому виной служили несколько при-

 

чин. И первой, главной была фигура Сталина, которой автор отдал первостепенное место. Если вспомнить тот образ человека с труб­кой, который еще недавно во множестве копий представал перед нами из книг, — контраст был разительным. Не «строгий, но спра­ведливый» Отец, несущий тяжкое бремя ответственности за под­данных своей необъятной державы, — кровавый деспот, паук, пле­тущий нити заговора против своих вчерашних соратников, хладно­кровно подготавливающий убийство Кирова, чтобы развязать тер­рор. Показывая своего героя изнутри, раскрывая отчасти в подроб­ных внутренних монологах его психологию и, главное, философию, Рыбаков обращался к самым серьезным вопросам нашего историче­ского бытия — вопросам, которые в таком прямом виде еще никог­да не вставали со страниц нашей литературы. Сталин, Киров, Яго­да, Ежов. Арестованные, допрашиваемые, ссыльные. Коридоры тю­рьмы и — коридоры власти. Скрытая от посторонних взоров жизнь НКВД. Подоплека политических процессов. А ведь еще Москва тридцатых годов, где страх и подступающие прозрения мешают с бесшабашным весельем, где не только томятся в тюремных очере­дях, но и коротают время в «подвальчиках», прожигают жизнь в ресторанах, от души смеются и от души танцуют, заводят знаком­ства.

«Дети Арбата» вышли «достаточно полнокровными — достаточ­но для того, чтобы выглядеть «живыми людьми». Прочтение под­линных миссий, неизбежная дань «правилам игры», которые за­ставляли писателя даже в самой смелой своей смелости проявить осторожность. Сегодня можно сказать, что это была полемика с кляпом во рту, во всяком случае, начиналась она именно так. Сам роман был поставлен в ложное положение: как в старые добрые времена. В результате «Дети Арбата» были выдернутыми из общего литературного ряда.

В романе автор учит нас, как достойно сражаться с противни­ком, использующим то обстоятельство, что писатель делает предме­том изображения Москву 1934 года, для обвинений его в равноду­шии к судьбам российской деревни тридцатых—тридцать третьего годов? С противником, из того факта, что автор рисует героев рома­на детьми своего времени, живущими в Москве на Арбате, делаю­щим вывод, будто его волнует лишь трагедия «своих» в противопо­ложность трагедии «общенародной», — вот смысл названия романа Рыбакова «Дети Арбата». Давал ли автор повод упрекать себя в равнодушии к судьбам российского крестьянства, в том, что за тра­гедией арбатских детей и коммунистов он не увидел трагедии «на­рода»? Нет, не давал. Давал ли он повод упрекнуть свой роман в сложности понимания? Был ли он полностью свободен в своих воз­зрениях на истоки потрясших Россию катаклизмов? А ведь «Дети Арбата» были к тому же произведением незаконченным, может быть, крайне важной, но все-таки частью полотна, задуманного пи­сателем. В самом деле, откуда нам знать, как будет развиваться за­мысел и к чему в конце концов придет автор и его герои? Даже и сейчас, когда прочитаны еще две книги, продолжившие «Детей Ар­бата», мы не имеем права сказать, будто этот замысел нам стопро­центно ясен. В «Детях Арбата» Саша Панкратов говорит философу

 

Всеволоду Сергеевичу: «Ленин тоже не отрицал вечные истины, он сам на них вырос. Его слова об особой классовой нравственности были вызваны требованиями момента, революция — это война, а война жестока. То, что для Ленина было временным, вызванным жестокой необходимостью, Сталин возвел в постоянное, вечное, возвел в догму». «При всем вашем благородстве, Саша, — отвечает Всеволод Сергеевич, — у вас есть одна слабинка: из осколков своей веры вы пытаетесь испить другой сосуд. Но не получится: осколки соединяются только в своей прежней форме». Слова слишком зна­чимы, чтобы оказаться в романе случайно. Но теперь не до конца понятен замысел автора… В «Тридцать пятом…» показано, как осколки мировоззрения сами соединились в прежней форме.

Новый роман не подтвердил догадки критики. Но означает ли это, что догадка в принципе была неверна? Если подумать прежде всего потому, что все мы слишком хорошо знаем, как долго и му­чительно избавлялось наше общество от иллюзий, как, даже прой­дя через испытания, несопоставимые с Сашиными, люди продол­жали держаться пусть не за Сталина, так хоть за Ленина, некото­рые герои романа пытаются жить по меркам партии, они не знают весь ужас, который творится буквально у них под носом, а кто не может привыкнуть ко лжи, те погибают, не выдерживая «паути­ны» Сталина. Так что, рисуя своих героев такими, писатель не по­грешил против истины. И, видно, правда Сашиного характера и ха­рактера времени заключается как раз в том, что ни на Арбате, ни в тюремной камере, ни даже в сибирской ссылке не дано ему еще бы­ло прозреть. Лишь пройдя через мытарства главного героя Саши, человека с «минусом» в паспорте, через унижения, связанные с устройством на работу, с ежедневным страхом снова «загреметь» и увлечь за собой других, лишь совершив над собой нравственное на­силие и подняв руку за смертную казнь людям, — лишь пройдя че­рез все это, Саша Панкратов начинает догадываться и о своей вине: «То, что происходит сейчас, — неизбежное следствие того, что про­исходит тогда. Тогда он сам требовал от других победных гимнов, теперь того же требуют от него».

В свете двух последующих книг несколько по-иному читаются и «Дети Арбата». Нет, в замысел автора не входит скорый суд над ге­роями, как не входило и вынесение окончательных исторических приговоров. Кто рассуждает у Рыбакова о Ленине? Сталин, Саша Панкратов, Киров, Будягин. Кого из них можно назвать «рупором идей» писателя? Рыбаков не ушел от вопроса об исторической вине героев и вождей революции в той крови, что пролилась и прольет­ся, — он обошел этот вопрос. Причем обошел вполне в духе «айс-берговых» времен, в расчете на понятливого читателя. И кто знает, что пригрезится в последнем, смертном дыму герою гражданской войны Будягину: может, он, проходя через пытки, как и Саша Панкратов, помнит: «то, что происходит теперь, — неизбежное следствие того, что происходило тогда?» «Наступают черные време­на» — кончились «Дети Арбата». Тридцать седьмой год у Рыбако­ва — это уже апофеоз страха. Страха. Страха и лжи. Люди отъеди­няются друг от друга и замолкают, рушатся человеческие контак­ты.

 

Страх делает людей палачами. Так говорит Варя своей право­верной сестре Нине после того, как ту вызывали в райком. Неизме­римая, нескончаемая цепь страха: от Сталина — и вниз, вниз, вниз. Где каждый — звено этого страха. Критики упрекают Рыба­кова в длиннотах, в перенасыщенности фактическим материалом, в ослабленности психологических мотивов. Писатель торопился, и его можно понять. Сейчас мы читаем Рыбакова глазами людей, для которых возвращенное прошлое еще не остыло. Но когда это все уляжется и отойдет в область далекой истории, то люди будут бо­лее лояльны к подобным романам. Сегодня, когда напечатано чуть ли не все из «потаенной» литературы, кажется, перешагнули порог долгожданной свободы слова, очень велик соблазн противопостав­лять одних писателей другим. Каждый писатель — если это чест­ный писатель — вершит дело своей жизни. Скажем, Рыбаков напи­сал «Детей Арбата» в 1987 году, а время взял тридцатые—сороко­вые годы Москвы. Нам есть за что испытывать благодарность к Анатолию Рыбакову. «Арбатская эпопея» еще не закончена. Так что дай Бог писателю довести свой замысел до конца. А пока этот роман стал историческим занавесом, который открыл нам глаза на недалекое прошлое нашей страны.


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *