РЕЦЕНЗИЯ НА ПОВЕСТЬ В. В. БЫКОВА «КАРЬЕР»

...
Голосуйте за сочинение

В одном из журналов была опубликована повесть Быкова «Ка­рьер». И вновь о войне, о многострадальной земле Белоруссии, о трагических испытаниях, которые выдерживают или не выдержи­вают люди, оказавшиеся в ситуации, где возможность выбора огра­ничена гибелью или отступничеством, равносильным предатель­ству.

Лето и осень 1941 года. Первые недели и месяцы войны, обер­нувшиеся для сражающейся армии и для населения западных рай­онов страны тяжкой, такой неожиданной и до конца не объясни­мой бедой, маленький пристанционный поселок, накрытый беспро­светным пологом фашистской оккупации, первые массовые «ак­ции» против беззащитных, растерянных мирных жителей и пер­вые, еще не очень умелые шаги сопротивления захватчикам, каж­дый из которых оплачивается кровью. И наконец, взгляд на то, что когда-то произошло в этих краях из нашего «мирного далека», взгляд, упирающийся в конце концов в обелиск со скорбным спис-

 

ком погибших и в обрыв карьера, где когда-то расстреливали под­польщиков,..

Если вот так обнажить канву повести «Карьер», то может пона­чалу показаться, что все это узнаваемо и прежде всего по предыду­щим произведениям белорусского писателя. Но более вчитываешь­ся в страницы повести, тем более ощущаешь ее новизну, принципи­альную значимость для В. Быкова, ее прочные внутренние связи с новыми произведениями о наших днях Ч. Айтматова, В. Астафье­ва, В. Белова и В. Распутина. Да и у самого Быкова современность никогда ранее так властно не врывалась в повествование о про­шлом, никогда рассказу о наших днях не отводилось столько места в традиционном для писателя военном сюжете.

И дело не только в композиции повести. Именно современность становится здесь той нравственной точкой отсчета, от которой лю­ди, пережившие военное лихолетье, вглядываются в свое и чужое прошлое, судят и себя и тех, кто остался в этом прошлом навсегда.

А что же ищет в старом карьере этот немолодой -уже человек, вдовец и пенсионер, негромко, но, по всей видимости, достойно проживший жизнь? Может, им движет лишь ностальгия по ушед­шей молодости? В повести В. Быкова есть и этот мотив. Вся она пронизана щемящим чувством ускользающей памяти о такой, «ка­залось бы, недавней, но и такой далекой от текущих дел и событий ушедшей жизни. Сорок лет! Для истории срок невелик. А для лю­дей?

Совсем крохотная деталь в начале повести преисполнена глубо­кого смысла. Менялось название улицы, менялись хозяева дома, теперь совсем заброшенного, умирающего, а когда-то давшего при­ют раненому Агееву. И вот уже только совсем «глубокий старик в истоптанных валенках на тощих ногах», «постоянно находящийся во власти старческих дум*, может хоть что-то сказать о Варваре Барановской, передавшей тогда молоденькому командиру Красной Армии самое дорогое, что у нее было, — не просто документы, па­мять о своем погибшем сыне…

Пожалуй, впервые не только у В. Быкова, но и во всей нашей военной прозе так замедленно подробно и впечатляюще рассказано об операции, проведенной без какого-либо обезболивания в экстре­мальных условиях, об адской боли, которая обрушивается на чело­века, когда у него, предварительно сделав разрез, вытаскивают осколок, застрявший совсем рядом с бедренной костью. И как боят­ся солдаты ранения в живот, обрекающего человека на почти вер­ную и мучительную смерть. И то чувство полной опустошенности, охватывающее человека перед казнью, когда все уже изболелось и отболело и держится лишь сознание, что «вся жизнь прожита без остатка и прожита не так, как хотелось, — в беспорядке, не в ла­дах с совестью, с ошибками и неудачами».

Говоря о судьбах людей в бесчеловечных, противоестественных по самой сути ситуациях, в которые ставит их война, писатель идет порой, по его же собственным словам, на «упрощение и заост­рение отдельных характеров и положений», но они, заметим от се­бя, отнюдь не превращаются в результате подобного заострения в схемы.

 

Возможно, что автор «Карьера» в данном случае не ставил себе цели прямой художественной полемики, но перед нами еще один принципиальный взгляд этих прерывистых юношей сорок первого с его нетерпеливостью и максимализмом требований к себе и дру­гим, с отчаянной храбростью вступающих в схватку с врагом и почти неизбежно гибнущих в первых же столкновениях.

Как же разобраться Агееву в своих жизненных трудностях? Та­кому твердому человеку в своих убеждениях, старающемуся быть абсолютно честным перед самим собой, молодому человеку с весьма ограниченными знаниями и кругозором? Еще более сложным ока­зался вопрос об истории Белоруссии, о народных традициях, о чем с Агеевым впервые заговорил Ковешко. И как-то неожиданно от­крылось, что об одном и том же почти теми же словами мог гово­рить искренний патриот — отец Марии и прибывший вместе с фа­шистами агент СД.

Доверие. Необходимая в тех условиях настороженность. Прямая подозрительность. Человеческое участие. Равнодушие и бездушие. Все вырастает в проблемы, над которыми ранее Агеев как-то не за­думывался, а вот война поставила их перед ним обнаженно. Так же и вопрос о соотношении цели и средств, ведущих к ее осуществле­нию в условиях, где каждый шаг может быть оплачен слишком до­рогой ценой. Нельзя сказать, что Агеев рассчитывает эти шаги и при этом прячется сознательно за чью-то спину. Он упрям и спосо­бен к бескомпромиссной оценке мотивов своих поступков. Но все-таки: каков же конечный результат? И все, что происходит потом: его стойкость на допросе, его холодное презренье к полицаям, Ко­вешко и немецкому офицеру, пришедшему поговорить со странным русским офицером, — не может отменить в нем самом чувства ви­ны, остро ощущаемой даже в момент казни.

Выше уже шла речь о том, что повесть В. Быкова построена так, что сцены из сегодняшней жизни, переплетаясь со сценами во­енными, занимают в ней, пожалуй, не меньшее место. И пусть ограничен кругозор постаревшего Агеева, все же ему с опытом про­житой жизни многое видать.

Счет, принимаемый безоговорочно человеком честным, трудно, но достойно прожившим всю отпущенную ему волей жизнь. И хотя прибывшие на карьер бульдозеры оставляют ему крохотную надеж­ду на то, что Марию, может быть, миновала их общая участь, рас­коп собственной памяти и совести, который Агеев вел, два долгих летних месяца работая в карьере, закончен.

Пессимистичен ли финал повести? Думается, нет. Ибо он прони­зан верой автора в лучшее в человеке, и эту веру нам необходимо передавать из поколения в поколение.


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *