РЕЦЕНЗИЯ НА ПОВЕСТЬ В. Н. ВОЙНОВИЧА * ЖИЗНЬ И НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОЛДАТА ИВАНА ЧОНКИНА»

Голосуйте за сочинение

«Если все читать, жить некогда», — твердят наши сограждане, утомленные обилием интересных публикаций. И все же появление в журналах прозы Владимира Войновича не прошло незамечен­ным. Многие ждали этого события, особенно предвкушая выход в

 

свет романа о солдате Чонкине. Вопреки всем запретам, похожде­ния русского Швейка, по воле случая вступившего в борьбу с не­ким «Учреждением», давно получили известность в литературных кругах.

Сатира Войновича заслуживает подхода серьезного и непредвзя­того. Перед нами проза мастера, умеющего оригинально использо­вать и сочетать элементы разных литературных традиций.

Войнович пишет о людях, условиями тотального режима пре­вращенных в озлобленную, запуганную и жадную толпу. И следует заметить: у него эти люди подчас действуют в ситуациях, повторя­ющих самые героические и трогательные коллизии мировой клас­сики, русской классики и фольклора. Вот два примера, хотя их го­раздо больше. Недотепа Чонкин, посланный в село Красное стеречь останки разбитого самолета и в суматохе начала войны забытый на этом никому не нужном посту, на свой лад переживает все приклю­чения сказочного простака Иванушки. Смирный и доверчивый, Чонкин берет верх над врагами, казалось неуязвимыми — капита­ном Милягой и его подручными. Бездомный, он обретает кров и до­брую подругу Нюру. Презираемый, получает в финале невиданную награду — орден из генеральских рук. Но тут и сказке конец: ор­ден у него тотчас отбирают, а самого тащат в кутузку. Этот эпизод не что иное, как пародия на одну из сцен романа Гюго «Девяносто третий год* с его торжественными размышлениями о путях исто­рии и трагизме человеческой судьбы. Ироническая проза Войнови­ча ориентирована и на эти проблемы. За плечами низкорослого красноухого Вани Чонкина много литературных предков.

Секрет замысла в том, что Чонкин, вопреки своей невзрачности и лукавым авторским замечаниям, герой отнюдь не народный. В густо населенном мире романа, где жестоко извращены понятия до­стоинства, чести, долга, любви к Отечеству, еще живо одно челове­ческое чувство — жалость. Она живет в груди Чонкина, худшего из солдат своего подразделения, сожителя почтальонши Нюры, главаря мифической банды, взявшей в плен людей Миляги и раз­громленной полком под командованием свирепого генерала Дрыно-ва.

Объявленный государственным преступником, Чонкин далек от вольномыслия. Он и вождя чтит, и армейский устав уважает, да так, что готов лечь костьми, охраняя вверенный ему металлолом. Только беспощадности, популярной добродетели тех лет, Чонкину Бог не дал. Он всех жалеет: Нюру, и своих пленников, и кабана Бо­рьку. Даже Гладышева, который пытался его застрелить, Чонкин пожалел, за что и поплатился. Наивному герою Войновича невдо­мек, что доброе сердце — тоже крамола. Он со своим даром состра­дания воистину враг государства «и лично товарища» Миляги, Дрынова, Сталина.

Кстати, Сталин лично в романе не присутствует. Это своего рода волшебное слово, из тех, что в мире страха и обмана значит боль­ше, чем реальность. Если в начале времени «Слово было Бог», то здесь, изолгавшееся и обездушенное, оно предстает как мелкий шкодливый бес, чья прихоть самовластно распоряжается судьбами персонажей.

 

Роман построен так, что слово становится причиной всех реша­ющих поворотов действий. Чонкин по наущению стервеца Самуш-кина задает политруку роковой вопрос: «Верно ли, что у Сталина два жены?» Плечевой распространяет гнусную сплетню о Нюре. Гладышев строчит донос на соседа. Сотрудники органов, предвку­шая расправу над старым сапожником Моисеем Соломоновичем, с ужасом обнаруживают, что фамилия их жертвы — Сталин. Миляга в минуту растерянности невпопад выкрикивает: «Да здравствует товарищ Гитлер!» Жизнь и смерть героев романа зависят от слова, прозвучавшего или написанного, недослышанного или переверну­того. От слова, которое на глазах утрачивает свой первоначальный действительный смысл.

Наблюдательность писателя остра, но и горестна, ирония не да­ет повода забыть, что его персонажи — это оболваненные, обездо­ленные бедолаги, живущие словно в бредовом сновидении, мучают­ся по-настоящему. Войнович неистощим в изображении комиче­ских ситуаций, но слишком сострадателен, чтобы смешить. И се­годня мы читаем Войновича иначе, не только смеемся над героями, но и плачем над ними.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *