РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД ПРОЧИТАННОЙ КНИГОЙ. Ч. Т. АЙТМАТОВ. «ПЛАХА»

загрузка...
Голосуйте за сочинение

«Обитателям уникальной Моюнкумской саванны не дано было знать, что в самых обычных для человечества вещах таится источ­ник добра и зла на земле». «И уж вовсе неведомо было четвероно­гим и прочим тварям Моюнкумской саванны, отчего зло почти всегда побеждает добро…»

В романе Чингиза Айтматова «Плаха» подписан, пожалуй, са­мый жестокий приговор из тех, что довелось мне услышать. Зло побеждает, а значит, совсем скоро люди не смогут больше испить чашу мучения и восторга, познав музыку ветра, не увидят вечного и бесконечного неба… Приговор Айтматова — это уже не лермон­товское учение о тождестве добра и зла, выдвинувшее принципы оправдания зла из-за того, что родились эти противоположности из одного корня; это и не булгаковское зло, которое совершает благо.

 

Герои Айтматова идут на Голгофу, другой дороги нет. А почему? Да потому, что умирает душа человеческая, а когда это происхо­дит, умирает и сам человек. Поэтому возникает потребность гово­рить об экологии духа.

Не случайно все события романа в большей или меньшей степе­ни связаны с природой. В мировой литературе духовность и богат­ство внутреннего содержания героев определялись степенью их близости к природе. Герои, у которых внутреннее содержание пре­обладает над внешней формой, «любят русскую зиму», мечтают улететь в небо или просто находят великое удовлетворение в работе на земле-матушке. Но в «Плахе» люди разрушают природу, и проб­лемы экологии природы оборачиваются опасной деформацией чело­веческой души.

Трагедия родилась в Моюнкумах… Людям понадобилось выпол­нить план по мясосдаче, но честно решать свои проблемы люди ра­зучились. Поэтому единственный выход — «не ударить лицом в грязь перед народом и взыскательными органами свыше» они виде­ли в том, чтобы варварски расстрелять степных сайгаков и собрать «дармовой урожай». Это было уже не единоборство человека с при­родой, не охота, а преступное браконьерство, возведенное в ранг го­сударственной политики. Ужасно то, что для «блага» человека уничтожались живые существа, гибла природа, которая дала чело­веку высшее благо — жизнь. Чтобы истребить себе подобных и са­мих себя (духовно), люди нагрянули на вертолетах, машинах, со скорострельными винтовками, и опрокинулась жизнь в саванне вверх дном… И вот уже вечные враги — волки и сайгаки — бегут рядом, обезумевшие и беспомощные перед лицом смерти… И уже нет людей, есть «звери» и… волки. Людей нет, потому что «челове­ку дан был другой удел: хлеб добывать в труде и мясо взращивать трудом — творить для самого себя природу», а не паразитировать за ее счет. Но и волки уже не «звери», потому что в «Плахе» про­исходят удивительные вещи: волки и люди словно меняются свои­ми природными ролями, и те качества, которые, казалось бы, при­сущи только человеку, мы обнаруживаем у волков. Волки, которые по своей природе обречены убивать, чтобы дать жизнь себе и по­томству, благородны, сильны и красивы. Их удивительная вер­ность друг другу и особенная звериная нежность возвышают вол­ков над многими людьми, не давая последним права на первенство. В этой паре лютых Акбара была головой, была умом, ей принадле­жало право зачинать охоту, а Ташчайнар был верной силой, неуто­мимой, неукоснительно исполняющей ее волю. Эти отношения ни­когда не нарушались».

Забота волков о потомстве — это самая настоящая забота о де­тях на человеческом уровне. Акбара и Ташчайнар гордятся своими неловкими, смешными малышами, а Акбара дает им имена и пыта­ется, как и всякая мать, предугадать их будущее. «У самого круп­ного из волчат был широкий, как у Ташчайнара, лоб, и потому вос­принимался он Большеголовым, другой, тоже крупнячок, с длин­нющими ногами-рычагами, которому быть бы со временем волком-загонщиком, так и воспринимался Быстроногим, а синеглазая, как и сама Акбара, игривая любимица значилась в ее сознании бессло-

 

веском Любимицей». Такое удивительное перевоплощение волков открывает для читателя неизведанные кладовые природы, но в то же время это чудо диктует новые, более совершенные нравственные законы для человека, но вся беда в том, что и старые законы чело­век не в силах исполнить, ведь душа его умирает…

Если у читателя есть возможность взглянуть на героев романа со стороны, то сами герои лишены этой возможности из-за того, что «зеркало души» покрылось черной пеленой, правда, по вине са­мих же людей. Но в романе есть человек, который видит, как нару­шаются нравственные законы, благодаря вере в Бога. Авдий Кал-листратов пытается образумить людей, призывает их покаяться вместе с ним. Но «не подумал в ту пору малоопытный юнец: а что, если существует на свете закономерность, согласно которой мир больше всего и наказывает своих сыновей за самые светлые идеи и помыслы?» А когда выбрал Авдий путь на Голгофу, то не знал еще, что его ждет, не знал, что «зло противостоит добру даже тогда, ког­да добро хочет помочь вступившим на путь зла…». Первое «пора­жение» Авдий потерпел в «сражении» с теми, кто «входил к Богу с черного хода». Его спасло только чудо, дождь и добрые люди. Но интересно, что добытчики анаши отвергли Авдия дважды: когда он хотел их спасти и когда хотел разделить с ними страдания. Да, в «гонцах» было человеческое, и именно Авдий увидел живую час­тичку их души, но станут ли они людьми, если «общество» сделало все для того, чтобы они стали преступниками?! В данном случае с «гонцами» Авдий не «проиграл», но и не «выиграл»; вера в Бога спасла его, но, по-моему, не спасла самих «гонцов?. Когда же Ав­дий попал в воинство Обер-Кандалова, которое отправилось на кро­вавую бойню сайгаков под красивым названием «сафара», то вера в Бога оказалась роковой. Авдия распяли за чужие грехи на моюн-кумском саксауле, но некому было прийти ему на помощь. Тогда, собрав последние силы своей многострадальной души, Авдий обра­тился к Акбаре. Волчица действительно пришла, но даже ей не да­но было понять, какая высокая нота одиночества прозвучала в двух простых словах: «Ты пришла…» «И ведь был уже один чудак гали­лейский, который не поступился парой фраз и лишился жизни. Но кто бы мог подумать, что все забудется в веках, только не этот день…» Та жизнь, которая дана была Авдию, оборвалась, и никто из людей не видел той смерти… Неужели зло все-таки победило?..

Был еще один человек, взошедший на Голгофу, сильный, чест­ный и добрый. Но трагедия, один раз родившаяся в Моюнкумах, искала новых жертв. В схватке человека, «зверя» и волчицы по­гибнет не только Базарбай, который похитил у Акбары волчат, на­всегда погубив ее вольную, дикую и прекрасную, как степная ночь, жизнь. Погибнет и Бостон, которого будут обвинять в том, что он хочет расплодить волков назло людям, а на самом деле в том, что он хочет вернуть плачущей матери-волчице ее волчат. Трагедия Акбары была слишком велика, жить она уже не могла, но она еще могла мстить. Правда, очень скоро останутся только слезы, потеря которых будет означать только одно — смерть. Но накануне своей гибели Акбара встретит сына Бостона, и ей откроется, что это та­кой же детеныш, как и любой из ее волчат, только человеческий.

 

Волчица унесет малыша с собой, но не в логово, а туда, откуда не возвращаются… Прозвучат два выстрела, сделанные Бостоном про­тив воли: «Акбара была еще жива, а рядом с ней лежал бездыхан­ный, с простреленной грудью малыш…» Затем прозвучит еще один выстрел: Бостон убьет Базарбая, но этими тремя выстрелами он убьет и себя, ведь «он был и небом, и землей, и горами, и волчицей Акбарой, великой матерью всего сущего… и Базарбаем, отвергну­тым и убитым в себе». Теперь тот мир, та природа, которая жила в нем и для него, больше не существует. «Это и была его великая ка­тастрофа. И это был конец его света…» Еще один человек взошел на «плаху», но мог ли он предотвратить катастрофу, мог ли он вы­лечить души тех существ, для определения которых немыслимо слово «люди», а слово «звери» слишком свято и непорочно? Нет, он был один. Но Бостон и Авдий пострадали за чужие грехи, они чувствовали себя виноватыми более других, поэтому их души не погибли, а напомнили, что жизнь продолжается, что ценить ее нужно не у последней черты, а всегда, что жизнь человека, его ду­ша — самое хрупкое и самое великое творение природы.

Размышляя над романом, я поняла, что экология духа — та проблема, которая ставит человека перед выбором между жизнью и смертью. Странно, что именно приближение смерти пробуждает в человеке все лучшее и худшее. Важно, чтобы этот момент стал тем единственным шансом из многих сотен или тысяч шансов, когда добро все-таки побеждает. Пожалуй, надежда на лучшее живет в романе только в словах «почти всегда». Но и это много значит, ес­ли только мы помним, что гибель одного человека не изменит жизнь всего человечества, но «мир — неповторимый, невозобнови-мый — будет потерян для этого человека навсегда. И больше не возродится. Ни в ком и ни в чем».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *