ЧЕЛОВЕК И РЕВОЛЮЦИЯ В РОМАНЕ Б. Л. ПАСТЕРНАКА «ДОКТОР ЖИВАГО»

...
Голосуйте за сочинение

Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске Что случится на моем веку.

Б. Пастернак

Борис Пастернак — величайший русский писатель и поэт XX века. Двадцать третьего октября 1958 года ему была присужде­на Нобелевская премия по литературе «За выдающиеся достиже­ния в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы».

Роман «Доктор Живаго» занимает, пожалуй, центральное место в творчестве Бориса Леонидовича. Этому произведению Пастернак посвятил свои лучшие годы литературной жизни и действительно создал шедевр, равного которому нет.

Этот роман — лучшая, гениальнейшая и незабвенная страница русской и мировой литературы. Да, по гениальности и мастерству написания с этим романом мало какие произведения могут сравни­ться.

Во-первых, роман многогранен: в нем поставлено огромное ко­личество проблем: человек и совесть, человек и человек, человек и любовь, человек и власть, вечное и мимолетное, человек и револю­ция, революция и любовь, интеллигенция и революция, и это еще не все. Но я бы хотел остановиться на проблеме взаимоотношения интеллигенции и революции.

Во-вторых, это произведение потрясает своим художественным своеобразием; а между тем «Доктор Живаго» даже не роман. Перед нами род автобиографии, в которой удивительным образом отсутст­вуют внешние факты, совпадающие с реальной жизнью автора. Па­стернак пишет о самом себе, но пишет как о постороннем человеке, он придумывает себе судьбу, в которой можно было бы наиболее полно раскрыть перед читателем свою внутреннюю жизнь.

Как уже было сказано выше, я бы хотел остановиться на проб­леме интеллигенции и революции, ибо, как мне кажется, именно в ней наиболее полно раскрываются интереснейшие моменты рома­на.

В романе главная действующая сила — стихия революции. Сам же главный герой никак не влияет и не пытается влиять на нее, не вмешивается в ход событий.

«Какая великая хирургия! Взять и разом артистически выре­зать старые вонючие язвы! Простой, без обиняков, приговор веко­вой несправедливости, привыкшей, чтобы ей кланялись, расшарки­вались перед ней и приседали».

В том, что это так без страха доведено до конца, есть что-то на-

 

ционально близкое, издавна знакомое. Что-то от безоговорочной светоносности Пушкина, от невиляющей верности фактам Толсто­го… Главное, это гениально! Если бы перед кем-нибудь поставили задачу создать новый мир, начать новое летосчисление, он бы обя­зательно нуждался в том, чтобы ему сперва очистили соответствую­щее место. Он бы ждал, чтобы сначала кончились старые века, прежде чем он приступил к постройке новых, ему нужно было бы круглое число, красная строка, неисписанная страница.

«А тут нате, пожалуйста. Это небывалое, это чудо истории, это откровение ахнуто в самую гущу продолжающейся обыденщины, без наперед подобранных сроков, в первые подвернувшиеся будни, в самый разгар курсирующих по городу трамваев. Это всего гениа­льнее. Так неуместно и несвоевременно только самое великое».

Эти слова в романе едва ли не самые важные для понимания Пастернаком революции. Во-первых, они принадлежат Живаго, им произносятся, а следовательно, выражают мысль самого Пастерна­ка. Во-вторых, они прямо посвящены только что совершившимся и еще не вполне закончившимся событиям Октябрьской революции. И в-третьих, объясняют отношения передовой интеллигенции и ре­волюции: «…откровение ахнуто в самую гущу продолжающейся обыденщины…»

Революция — это и есть откровение («ахнутое», данное», и она, как и всякая данность, не подлежит обычной оценке, оценке с точ­ки зрения сиюминутных человеческих интересов. Революции нель­зя избежать, в ее события нельзя вмешаться. То есть вмешаться можно, но нельзя поворотить. Неизбежность их, неотвратимость делает каждого человека, вовлеченного в их водоворот, как бы без­вольным. И в этом случае откровенно безвольный человек, однако обладающий умом и сложно развитым чувством, — лучший герой романа! Он видит, он воспринимает, он даже участвует в революци­онных событиях, но участвует только как песчинка, захваченная бурей, вихрем, метелью. Примечательно, что у Пастернака, как и у Блока в «Двенадцати», основным образом — символом революци­онной стихии — является метель. Не просто ветер и вихрь, а имен­но метель с ее бесчисленными снежинками и пронизывающим хо­лодом как бы из межзвездного пространства.

Нейтральность Юрия Живаго в Гражданской войне деклариро­вана его профессией: он военврач, то есть лицо официально нейтра­льное по всем международным конвенциям.

Прямая противоположность Живаго — жестокий Антипов-Стре-льников, активно вмешивающийся в революцию на стороне крас­ных. Стрельников — воплощение воли, воплощение стремления ак­тивно действовать. Его бронепоезд движется со всей доступной ему скоростью, беспощадно подавляя всякое сопротивление революции. Но и он также бессилен ускорить или замедлить торжество собы­тий. В этом смысле Стрельников безволен так же, как и Живаго. Однако Живаго и Стрельников не только противопоставлены, но и сопоставлены, они, как говорится в романе, «в книге рока на одной строке».

Что такое Россия для Живаго? Это весь окружающий его мир. Россия тоже создана из противоречий, полна двойственности. Жи-

 

ваго воспринимает ее с любовью, которая вызывает в нем высшее страдание. В одиночестве Живаго оказывается в Юрятине. И вот его чрезвычайно важные размышления-чувства: «…весенний вечер на дворе. Воздух весь размечен звуками. Голоса-играющих детей разбросаны в местах разной дальности как бы в знак того, что про­странство насквозь живое. И эта даль — Россия, его несравненная, за морями нашумевшая, знаменитая родительница, мученица, упрямица, сумасбродка, шалая, боготворимая, с вечно величествен­ными и гибельными выходками, которых никогда нельзя предви­деть! О, как сладко существовать! Как сладко жить на свете и лю­бить жизнь! О, как всегда тянет сказать спасибо самой жизни, са­мому существованию, сказать это им самим в лицо! То ли это слова Пастернака, то ли Живаго, но они слиты с образом последнего и как бы подводят итог всем его блужданиям между двумя лагерями. Итог этих блужданий и заблуждений (вольных и невольных) — лю­бовь к России, любовь к жизни, очистительное сознание неизбеж­ности совершающегося.

Вдумывается ли Пастернак в смысл исторических событий, ко­торым он является свидетелем и описателем в романе? Что они означают, чем вызваны? Безусловно. И в то же время он восприни­мает их как нечто независимое от воли человека, подобно явлени­ям природы. Чувствует, слышит, но не осмысливает, логически не хочет осмыслить, они для него как природная данность. Ведь ни­кто и никогда не стремился этически оценить явления природы — дождь, грозу, метель, весенний лес, — никто и никогда не стремил­ся повернуть по-своему эти явления, личными усилиями отвратить их от нас. Во всяком случае, без участия воли и техники мы не мо­жем вмешиваться в дела природы, как не можем просто стать на сторону некой «контрприроды».

В этом отношении очень важно следующее рассуждение о созна­нии: «…Что такое сознание? Рассмотрим. Сознательно желать уснуть — верная бессонница, сознательная попытка вчувствоваться в работу собственного пищеварения — верное расстройство его ин­нервации. Сознание — яд, средство самоотравления для субъекта, применяющего его на самом себе. Сознание — свет, бьющий нару­жу, сознание освещает перед нами дорогу, чтобы не споткнуться. Сознание — это зажженные фары впереди идущего паровоза. Обра­тите его светом внутрь, и случится катастрофа!»

В другом месте Пастернак устами Лары высказывает свою не­любовь к голым объяснениям: «Я не люблю сочинений, посвящен­ных целиком философии. По-моему, философия должна быть ску­пою приправою к искусству и жизни. Заниматься ею одною так же странно, как есть один хрен».

Пастернак строго следует этому правилу: в своем романе он не объясняет, а только показывает, и объяснения событий в устах Живаго — Пастернака действительно только «приправа». В целом же Пастернак принимает жизнь и историю такими, какие они есть.

В этом отношении очень важно рассуждение Живаго — Пастер­нака об истории: «За этим плачем по Ларе он также домарывал до конца свою мазню разных времен о всякой всячине, о природе, об обиходном. Как всегда с ним бывало и прежде, множество мыслей

 

о жизни личной и жизни общества налетало на него за этой рабо­той одновременно и попутно.

Он снова думал, что историю, то, что называется ходом исто­рии, он представляет себе совсем не так, как принято, ему она ри­суется наподобие жизни растительного царства. Зимою под снегом оголенные прутья лиственного леса тощи и жалки, как волоски на старческой бородавке. Весной в несколько дней лес преображается, подымается до облаков, в его покрытых листьями дебрях можно заблудиться, спрятаться. Это превращение достигается движением, по стремительности превосходящим движение животных, потому что животное не растет так быстро, как растение, и которого ни­когда нельзя подсмотреть. Лес не передвигается, мы не можем его накрыть, подстеречь за переменою мест. Мы всегда застаем его в неподвижности. И в такой же неподвижности застигаем мы вечно растущую, вечно меняющуюся, неуследимого в своих превращени­ях жизнь общества — историю.

Толстой не довел своей мысли до конца, когда отрицал роль за­чинателей за Наполеоном, правителями, полководцами. Он думал именно то же самое, но не договорил этого со всею ясностью. Исто­рии никто не делает, ее не видно, как нельзя увидеть, как растет трава. Войны, революции, цари, Робеспьеры — это ее органические возбудители, ее бродильные дрожжи. Революции производят люди действительные односторонние фанатики, гении самоорганизова-ния. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый поря­док. Перевороты длятся недели, много — годы, а потом десятиле­тиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к пе­ревороту, как святыне».

Перед нами философия истории, помогающая не только осмыс­лить события, но и построить живую ткань романа: романа-эпопеи, романа — лирического стихотворения, показывающего все, что происходит вокруг, через призму высокой интеллектуальности.

Да, бесспорно, «Доктор Живаго» — величайшее произведение. Недаром оно признано шедевром мировой литературы.


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *